selfmade

Originally posted by

В своём журнале я бы об этом никогда не рассказал, но здесь – не журнал, а просто заглушка, аккаунт для сообществ. И вот, чтобы каждый раз не рассказывать в сообществах о себе одно и то же, я решил поместить сюда этот пост – что-то вроде расширенного user info. Рассказ будет посвящён причинам, по которым я решил уехать тогда ещё из СССР. Причин этих всего три, одна – главная и большая, вторая - меньше, третья - совсем маленькая.

Я уехал не из-за бедноты, в которой тогда пребывало практически всё население страны. И не из-за длящейся полгода зимы с минусовыми температурами. Не из-за хрущёвки на окраине миллионника с постоянно засоряющимся унитазом (любой клочок бумаги, брошенный в канализацию где-то наверху, вызывал у нас в квартире зловонный потоп). И не из-за пресловутой колбасы. И не из-за перманентной угрозы призыва в армию.

Я уехал не из-за этого.

Я уехал из-за духоты.

Проявления духоты были разными, но главным из них был фактический запрет на какую-либо индивидуальность, на собственное мнение. Впервые я столкнулся с этим феноменом в школе. Однажды, классе в седьмом или в восьмом (тогда учились десять лет, а не одиннадцать) я обнаружил, что одноклассники перестали со мной общаться. На мои приветствия они отвечали молчанием и отворачивались. Продолжилось это и в старших классах. Уже потом выяснилось, что причиной тому было то обстоятельство, что я «отделялся от коллектива». Коллектив, то есть, класс, каждый день после школы собирался в соседнем дворе и выкуривал за вечер несколько пачек сигарет. Парни беспрестанно сплёвывали на землю, топя в своих харчках муравьёв, что-то там рассказывали, изображая остроты, и сами же гоготали, показывая, где нужно смеяться. Девчонки сидели рядом и хихикали, словно им и правда было смешно. В таких посиделках рождались планы актов мелкого хулиганства. Я был на этих собраниях раза два или три, после чего охота их посещать отпала навсегда. У меня были свои интересы, увлечения, которые выходили далеко за пределы заплёванного и замусоренного двора. Вот за это со мной перестали общаться.

В принципе, этот случай можно было бы считать единичным, тем более, что больше мне бойкотов не устраивали, но на самом деле он был звеном длинной цепи всяких обязаловок и принудиловок, которые, как мне тогда казалось, шли от государства.

Например, ненавистные «праздники» 23 февраля и 8 марта, когда сначала самки поздравляли самцов с тем радостным обстоятельством, что они родились самцами, а потом самцы поздравляли самок с тем, что те родились именно самками. Непонятно было, почему, например, меня нужно поздравлять: ведь защитником отечества я не только не был, но и не собирался им быть, с дошкольного возраста готовился к карьере уклониста. Кроме гендерной принадлежности, ничего общего у меня с остальными "защитниками" не было. Именно такие ассоциации с самцами и самками вызывали у меня эти даты с самого детства, причём печальнее всего была именно тотальность празднования. Я люто ненавидел 23-8, но боялся даже заикнуться об этом – такой вокруг стоял вселенский восторг.

Чем ближе я знакомился со взрослым миром, тем больше сталкивался с подозрительным единодушием. «Одобрямс» и «осуждамс», пятиминутки ненависти были повсюду и повсеместно. Я думал, что сверху задаются какие-то установки, что можно любить, что нужно любить, что разрешается ненавидеть и что обязательно нужно ненавидеть. В музыкальном училище у меня были проблемы после того, как я сказал, что терпеть не могу одних композиторов и что мне нравятся другие. Проблемы были, собственно, из-за того, что первых мы изучали в обязательном порядке, а имена вторых произносились полушёпотом. Однажды я сказал, что терпеть ненавижу русскую народную музыку, как и всякую народную музыку, что было совершеннейшей правдой. Можете только представить себе, во что это вылилось и какие беседы со мной проводились. Сразу же вспомнили слова Глинки «Создаёт музыку народ, а мы, художники, её только аранжируем». В ответ я сказал, что каждый имеет право на собственное мнение, в том числе и Глинка, которого знают только в СССР, да и то только потому, что он входит в обязательную программу. Не припомню никого, кто бы добровольно сел дома в кресло послушать Глинку. Не потому ли, что народная музыка ужасна даже в хорошей аранжировке, ведь Глинка был всего лишь аранжировщиком, по собственному признанию? Короче, еле выкрутился тогда. Спасли меня исключительно пятёрки по всем предметам, иначе б не миновать мне какого-нибудь общественно-комсомольского разбирательства.

В среде сверстников положено было восхищаться полуподпольным русским роком, но я говорил, что музыки там нет, исполнение уголовное, псевдоглубокомысленные тексты скрывают отсутствие мысли (словам просторно, мыслям - тесно), а "острая социальная направленность" приведёт, в лучшем случае, к тому, что слушатель вздохнёт, скажет «Ндааааааа....», опрокинет в себя стакан водки, закусит и будет жить, как жил. Всё это мне припоминали при каждом удобном случае.

В 17 лет я попал в больницу. Ничего особенного в этом не было, вот только приехал я туда в марте, у нас была ещё зима, а выписался в конце апреля или что-то вроде этого, когда снег растаял, было сухо и тепло. Больница находилась на другом конце города, ехать домой было очень далеко, с несколькими пересадками. Родители собирались привезти мне демисезонную куртку, но выписали меня внезапно, по каким-то организационным причинам, дав рецепт на лекарства и освобождение от учёбы недели на две. Я отправился домой в зимних сапогах, меховой шапке и тулупе, который тогда в наших краях почтительно назывался дублёнкой. Всё время, пока я добирался до дома, я ловил на себе укоризненные взгляды и цокание языком прохожих и пассажиров. Пару раз мне прямо сказали, что я слишком тепло одет, что уже не зима. Последнее замечание этого рода было сделано у подъезда круглосуточно дежурившими на скамейке бабушками. Можно подумать, я сам этого не знал, что после их слов прямо разденусь прямо на улице и оставлю тулуп с шапкой на лавочке.

Много лет спустя я оказался в подобной ситуации, когда из ледяного минусового холода прилетел в Италию. В конечном пункте путешествия было под плюс тридцать. Так как руки у меня были заняты, снять толстовку с капюшоном и меховую куртку я не мог – нести было не в чем. Поэтому прилёт, получение багажа, вокзал, покупка билетов, поезд и поиск гостиницы – всё это время я был в своей зимней одежде, переодеться смог только в номере. Мне не то, что никто ничего не сказал – на меня не обратили ни малейшего внимания. Люди были заняты собой, своими мыслями и смотрели сквозь меня.

Когда жизненного опыта стало больше, я стал потихоньку задумываться над тем, что подозрительное единодушие вовсе не навязывается сверху, а идёт снизу. Ведь на самом деле – девизом всей страны было «чтоб как у людей». То есть, быть как все, не высовываться, не отделяться от коллектива, не иметь своих секретов. И так оно и было – личное пространство, личная жизнь, личные дела в этом обществе отсутствовали как класс. Всем надо было всё про тебя знать: какой ты национальности, а то фамилия что-то подозрительная, кто твои родители, как ты живёшь, где и кем работаешь, сколько зарабатываешь, с кем встречаешься, если ни с кем, то почему, если встречаешься, то когда поженитесь, если женаты, то когда ребёночек будет, если есть ребёночек, то когда вторым обзаведётесь, а если, не приведи судьба, после второго родится третий, но начнутся охи-вздохи на тему "а на какие шиши-то целых троих поднимать?" На каждом застолье: почему не пьёшь? ты что, нас не уважаешь? или "ты чо, больной?" Всем до тебя было дело – на работе, в подъезде, даже на улице. Даже система товарищеских судов существовала: когда тебя и твою жизнь, твои отношения и твои увлечения разбирали на работе, на профкоме или по месту жительства. Зато если свалишься с инфарктом на улице, к тебе не подойдёт ни один человек. Так и сдохнешь где-нибудь за триста метров от больницы.

Окончательное решение об отъезде сформировалось сразу после путча 1991 года. Именно тогда я понял, что стадность и одинаковость не регулировались советскими законами. Я путал причину и следствие. На самом деле всеобщая уравниловка, массовые одобрямсы-осуждамсы, зашкаливающее до неприличия панибратство, вмешательство в личную жизнь шли снизу и советской властью были лишь частично записаны в виде законов. Когда советская власть закончилась, внутри, в народе ничего не изменилось. И не могло измениться. Все эти активные, любопытные и всезнающие тётки-общественницы, сующие свой нос повсюду, собирательные образы которых выведены в фильмах «Служебный роман» и «Рейс 222», никуда не делись. СССР исчез, а они остались. Как осталась и среда, производившая этих тёток в промышленных масштабах.

Уже после отъезда как-то сами собой пришли подтверждения правильности решения. Сначала народ, так и не понявший, нафига ему свобода и что с ней вообще делать, разыскал разбежавшихся было вертухаев, извинился перед ними, залез обратно в клетку, запер сам себя и отдал ошалевшим от неожиданно свалившейся радости надсмотрщикам ключи. Затем пошли волны старых советских осуждамсов с тоннами совдеповской грязи в духе "1984" (оказалось, что грязь эта никуда не делась, даже не подсохла) – сначала в адрес грузин, а теперь – и в адрес украинцев. Генацвале и боржоми в один миг превратились из старых хороших друзей-единоверцев в ненавистных врагов-упырей, от которых исходит настоящая смертельная угроза. Прям по команде: вот, вчера ещё друзья, а сегодня – раз! – и враги. Не впервой же. И история с Украиной произошла ровно по тому же сценарию. Словно бывший любимый артист, уехавший за границу и поэтому с завтрашнего же дня проклинаемый до седьмого колена. Как я узнаю СССР, кто бы знал! Хотя главная вина грузин и украинцев заключается только и исключительно в том, что они решили покончить с совком. В прямом смысле выкинуть на свалку Ленина и жить дальше. Самостоятельно, без коммуняк, без совка и всего, что к ним прилагается. Ни больше, ни меньше. То же самое сделали всякие болгары и прочие поляки. Им, скрипя зубами, простили, а вот грызунам-хохлам - ни в жисть!

С построением фашизма классического образца, духота приняла особо зловонный и смрадный характер: непогрешимый и единовластный вождь, критиковать которого - это критиковать родину, повсюду внешние и внутренние враги, единомыслие, тотальные одобрямсы и осуждамсы, демонстрирующие народное единство мероприятия и шествия, всенародные воодушевления, развёрнутая до тотального зомбирования пропаганда в стиле доктора Гёббельса, победная трескотня и бряцание оружием на помпезных парадах под риторический вопрос "хотят ли русские войны?", тяжёлые патриотические конвульсии, круглосуточная развлекаловка (вместо военных маршей) по ТВ и радио, маленькие победоносные войны, похоронного вида георгиевские ленточки, путинюгенд, шельмование инакомыслящих и охота за ведьмами, банды штурмовиков и всё, что обычно бывает в третьих рейхах, плюс ещё и ПГМ. Вот разве что концлагерей нету, ну, так и Москва не сразу строилась. Сразу вспоминаются слова художника Макса Либермана, которые он произнёс, наблюдая за факельным шествием нацистов 30 января 1933 года: "Я столько не сожру, сколько бы выблевал" ("Ich kann nicht so viel fressen, wie ich kotzen möchte"). В СССР такой давки не было, говорю точно.

Социальная кампанейщина есть и на Западе. Но она не носит такого абсолютного, тоталитарного, перманентного характера. По этому поводу интересно одно наблюдение. Я стабильно голосую за одну небольшую партию, у которой крайне мало шансов преодолеть когда-либо электоральный барьер. Мой принцип таков: да, эта партия никогда не войдёт в правительство. Но это ж нормальный процесс на нормальных демократических выборах. Мне дали бюллетень, спросили моё мнение, я ответил на вопрос, проголосовав. Что будет потом – меня уже не касается, я был честен с собой и перед остальными, высказал то, что думаю. Даже если я окажусь единственным в городе, проголосовавшим за эту партию, то, значит, так уж складывается. Значит, я в меньшинстве, даже в очень сильном меньшинстве. Ну, и ладно.

О своём принципе я рассказывал неоднократно, но только один-единственный раз встретил непонимание, шипение и обвинение в том, что я выпендриваюсь, потому что выскочка. Надо ли говорить, что это было на русскоязычном форуме.

Второй причиной, хотя и связанной с первой, было то, что я терпеть не могу православие во всех его проявлениях. Все эти соборы, колокольные звоны, попы с кадилами, свечи, ладан, иконы, крёстные ходы, венчания-крещения-песнопения вызывают у меня сильную аллергию. В СССР православие не так проявлялось, сидело довольно тихо и не высовывалось. Но уже в конце СССР оно резко превратилось из абсолютного осуждамса в новый тотальный одобрямс. Моя мама преподавала в музыкальном училище и вела ещё полставки в музыкальной школе. Внезапно, буквально с сегодня на завтра, в школе стали требовать разучивать церковные песнопения и регулярно приглашать попа. Эта обязаловка странным образом соседствовала с другой внезапной обязаловкой: разучивать и устраивать разные колядки и чуть ли не ночь Ивана-Купала. Как показала практика, это на самом деле было только начало, сейчас этот вид тотального одобрямса вышел на государственный уровень. Даже при Гитлере и при Сталине не было поповщины и церковщины, а в современной России церковь стала частью тоталитаризма.

Я не испытываю никаких плохих чувств к Путину, так как понимаю, что он – тоже один из одобрямсов, который в любую минуту может превратиться в тотальный осуждамс, причём в прямом, практическом смысле. Несмотря на всё якобы православие, народ остаётся в принципе языческим. Для язычника не составляет никакого труда выкинуть на помойку божка, которому он ещё сегодня утром молился, а через несколько дней подобрать его, помыть, почистить и поставить на алтарь. Что, впрочем, не гарантирует истукану новую прогулку на помойку через неделю-две. Православие – один из истуканов. Ему молились, потом на него посрали-поссали, забросили в кладовку, молились Сталину, потом забросили Сталина в кладовку и вытащили православие, отмыли, почистили. Потом – снова Сталина, молятся обоим одновременно, язычеством это не запрещено. И так - всё время. С царями, генеральными секретарями, министрами, учёными, актёрами и всеми подряд. Сегодня казним, завтра почитаем как святого. Сегодня молимся, как на спасителя, завтра сравниваем могилу с землёй. Путин – это лишь кукла. Только не какой-то там закулисы, а всего народа. Он выполняет то, что от него требуют, и очень старается. Потому что не будет стараться – выкинут на помойку со всеми вытекающими персональными последствиями.

Недаром коммунизм прижился только в России. Во всех остальных странах он был установлен насильно, извне. И при первой же возможности сброшен. Там уже забыли про Ленина-Сталина, про коммунизм-социализм, утилизировали все памятники и живут своей жизнью, идут дальше. А в России всё ещё жуют и пережёвывают старую жвачку, которую отскребли от тротуара и сунули в рот. Страна находится даже не во вчерашнем, а в позавчерашнем дне, причём жутко довольная и выходить оттуда вовсе не собирается. Она очень даже замечает, что потихоньку так оказалась в тюрьме. Но ничуть об этом не жалеет и даже устраивает тюремные конкурсы красоты. В этом менталитете, где всё вокруг общее – и деньги, и жизнь, и мысли, - где не принято не отвечать на вопросы, которые на Западе неприлично задавать, и кроется причина перманентного тоталитаризма, без которого народ просто не может жить. «Не можешь – научим, не хочешь – заставим.» Но чтобы как все, чтобы как у людей. Надеяться на свободу в этом обществе бесполезно. Скорее рак на горе свистнет или на коленке борода вырастет. Ну, что ж – тоталитаризм, так пусть будет тоталитаризм. Только без меня, пожалуйста.

Ну, а третья причина – чисто меркантильного характера, настолько маленькая, что даже стыдно становится, что она вообще может быть причиной. Я совершенно никакой карьерист и такой же никакой бизнесмен. Работа в моём представлении - это вынужденная необходимость, результат того, что я не родился в семье миллиардера. Зарабатывать я хочу ровно столько, чтобы мне хватало на скромную жизнь. Я никогда не хотел делать карьеру, что на современном русском языке называется "расти и развиваться". Моей мечтой была работа на заводе у станка либо офисным планктоном.

Проблема в том, что в конце советского и начале постсоветского времени, когда останавливались производства, распускались институты, а нефть стоила 15 долларов, это было невозможно. Нельзя было просто работать, надо было "крутиться". Кто-то ездил в Турцию за шмотками, кто-то торговал протухшими чебуреками, а я брал в Москве "нулевые" копии свежих порнофильмов, переписывал их и развозил по киоскам. Бизнес был очень ненадёжным, так как киоски постоянно открывались и закрывались, спрос был неустойчивым. Я знаю, что тогда люди и делали свои первые миллионы, но, во-первых, для этого нужен был талант (я считаю, что в бизнесе талант нужен так же, как в музыке или в спорте), а во-вторых желание. У меня не было ни первого, ни второго. Занятие бизнесом я откровенно ненавижу, так как не собираюсь отдавать заботам о хлебе насущном больше сорока часов в неделю. Короче, в тогдашней России надо было "крутиться", а за границей оказалось, что "крутится", "развивается и растёт" только тот, кто сам этого хочет. Вот и всё.

В общем и целом я рад, что уехал. С одной стороны, второй совок, да ещё и в классическом фашистском его варианте, для одной жизни - это как-то слишком. С другой стороны, эмиграция - отличное средство гигиены собственной кармы. Ведь с волками жить - по волчьи выть. Жить "как все", лишая других людей права на собственную жизнь, на собственное мнение и просто права на банальную справедливость, я перестал задолго за отъезда. После прорезавшейся однажды мысли "что же я делаю?!" появилось ощущение, словно я ношу чужую одежду - неудобную, не по размеру, прокуренную, пахнущую настойкой и неизвестным парфюмом. Массовое и систематические попирание всех возможных и невозможных норм морали окружающими ещё не означает права на такие нарушения с твоей стороны. "Все вокруг воруют" - не оправдание собственного воровства. А если сосед кого-то на улице избил, это не даёт тебе права поступать так же. И если после смерти кто-то наверху будет разбирать мою жизнь или определять дальнейший путь моей кармы, то "все так делали, я не знал, что это плохо" будет разве что смягчающим обстоятельством, но никак не оправданием. Каждый за себя.

Наверное, есть или были на земле такие праведники, которые оставались собой даже в море пороков и разврата. В принципе, оставаться человеком можно где угодно. Только на Западе это делать намного проще. Не гадить в пространство и карму не портить.